Сова. Что верно, то верно. Только смотря какое место, Кашалот.

Ежели ты этот... жентельмон, так нипочем жене места в гнезде не уступай, когда пришло время яйца насиживать

Или по очереди с ей насиживай, как Голубь, Гусь, Лебедь. Журавль али там Чайкин супруг. А коль сам в гнезде не сидишь, так корми жену-то, как у нас, сов, заведено, да и у всех хищных птиц, а окромя того, у воробьев, дроздов, грачей... А если уж не кормишь, так хоть гнездо стереги — вон как вороны к примеру, али мужья у ворон да у куропаток. А то есть ведь такие муженьки — к гнезду и близко не подходют, жене уступают — садитесь, мол, пожалте, милости просим, насиживайте, а самих — поминай как звали... им и дела нет ни до жен, ни до детишек своих.

Кашалот. Кто же эти эгоисты? Назовите их, Сова, мы создадим вокруг них атмосферу общественного презрения!

Сова. Кто. спрашиваешь? Петух, Селезень — Уткин супруг, Тетерев, Глухарь, Фазан, Павлин... да чего всех-то называть, ты вот что приметь: ежели муж птичий разодетый-расфуфыренный, а у жены его нарядов никаких, одета во что бог послал — серенькое там али пестренькое, — значит, семьянин он никудышный. Ему не то что яйца насиживать — близко к гнезду подходить нельзя, потому как приметный он больно, неровен час хищник углядит. Так-то.

На поляну выходят две птицы с ярко разукрашенным оперением.

Беседка в лесу... можно ли найти более романтичное место для свиданий! Особенно если построил ее сам, как это делают шалашники.

Кашалот (понизив голос). Смотрите, Сова, вон там, в конце поляны, две птицы появились... как раз такие, как вы сейчас сказали,— разодетые в пух и прах. (Громко.) А-а, попались, голубчики... Ну, я вас сейчас! Послушайте, вы... да, да, это к вам относится — разгуливаете тут в цветастых костюмах, а в эту минуту ваши подруги — голодные, беззащитные — насиживают яйца. Разве это по-мужски? Позор и презрение! Вы не мужчины!